Тарас Пащенко

средь диких прерий и пампасов
печально бродит бедный ёж
тот адрес что шепнула панда
пиздёж

* * *
в тибете ламы постигают
глубинный смысел бытия
а здесь у нас одни дебилы
и я

* * *

во избежание увечий
пристёгивайтесь при езде
а то потом мозги в салоне
везде

* * *

запарковался ты отлично
таких не сыщешь днём с огнём
пишу по крыльям и капоту
гвоздём

* * *

гуляю по бульвару в ластах
все женщины глядят мне вслед
одна в итоге подарила
мопед

Юрий Олеша подписывал договор с филармонией. Договор был составлен традиционно:

«Юрий Карлович Олеша, именуемый в дальнейшем „автор“ … Московская государственная филармония, именуемая в дальнейшем „заказчик“ … Заключают настоящий договор в том, что автор обязуется…» И так далее.

Олеша сказал:

– Меня такая форма не устраивает.
– Что именно вас не устраивает?
– Меня не устраивает такая форма: «Юрий Карлович Олеша, именуемый в дальнейшем „автор“».
– А как же вы хотите?
– Я хочу по другому.
– Ну так как же?
– Я хочу так: «Юрий Карлович Олеша, именуемый в дальнейшем – „Юра“».

Разговор происходил на маратхи, языке штата Махараштра, столицей которого является Бомбей. В тот момент я немногое понял из этого разговора, но в течение следующих месяцев, проведенных в деревне, я так часто слышал те же самые вопросы и ответы, что выучил большинство их наизусть.

— Что он тут делает?
— Он едет ко мне в гости.
— Откуда он?
— Из Новой Зеландии.
— Из Новой Зеландии?
— Да. Это в Европе, — пояснил Прабакер.
— В этой Новой Зеландии много денег?
— Да, полно. Они там купаются в золоте.
— Он говорит на маратхи?
— Нет.
— А на хинди?
— Тоже нет. Только на английском.
— Только на английском?
— Да.
— Почему?
— В его стране не говорят на хинди.
— Они не умеют говорить на хинди?
— Нет.
— Ни на хинди, ни на маратхи?
— Нет. Только на английском.
— Господи помилуй! Вот идиоты несчастные.
— Да.
— Сколько ему лет?
— Тридцать.
— А выглядит старше.
— Они все так выглядят. Все европейцы на вид старше и сердитее, чем на самом деле. У белых всегда так.
— Он женат?
— Нет.
— Тридцать лет, и не женат? Что с ним такое?
— Он из Европы. Там многие женятся только в старости.
— Вот ненормальные.
— Да.
— А какая у него профессия?
— Он учитель.
— Учитель — это хорошо.
— Да.
— У него есть родители?
— Да.
— А где они?
— На его родине. В Новой Зеландии.
— А почему он не с ними?
— Он путешествует. Знакомится с миром.
— Зачем?
— Все европейцы так делают. Они немного работают, а потом немного ездят в одиночестве, без семьи, пока не состарятся. А тогда они женятся и становятся очень серьезными.
— Вот ненормальые.
— Да.
— Ему, наверно, одиноко без мамы с папой, без жены и детей.
— Да. Но европейцев это не огорчает. Они привыкли быть одинокими.
— Он большой и сильный.
— Да.
— Очень сильный.
— Да.
— Корми его как следует и не забывай давать побольше молока.
— Да.
— Буйволова молока.
— Ну да.
— И следи, чтобы он не научился каким-нибудь нехорошим словам. Не учи его ругательствам. Вокруг полно долбаных засранцев, которые захотят научить его всякому дерьму. Не давай ему водиться с этими долбоёбами.
— Не дам.
— И не позволяй никому обмануть его. Он на вид не очень-то смышленый. Присматривай за ним.
— Он умнее, чем кажется, но я все равно буду присматривать за ним.

вы так мне отказали в сексе
как будто он у вас один
как будто он у вас последний
и просто кончится на мне

* * *

меня порою изумляет
как управляю я тобой
как точно я внушаю фразы
способные меня задеть

* * *

найдите мне другого бога
царь приказал своим жрецам
чтоб можно было секс анальный
и кровь младенцев и вобще

* * *

олег решил не делать плохо
себе отныне никогда
и стал искать в толпе глазами
кому бы делать это все

* * *

напала банда иисусов
на поселенье мертвецов
всех поголовно оживили
и даже женщин и детей

* * *

исус всем пишет эсемэски
ребята вечером ко мне
нас леонардо нарисует
оденьтесь только победней

* * *

олег работал на границе
он охранял добро от зла
свет ото тьмы а бесконечность
от ограниченных людей

* * *

я сам себе совсем не нравлюсь
нет для общенья общих тем
но секс конечно офигенный
а так давно бы разошлись

* * *

из дома ольги и антона
слышны все время смех и вальс
и люди вены перерезать
приходят часто к их окну

* * *

олег за всё берётся смело
всё превращается в говно
а если за говно берётся
то просто тратит меньше сил

* * *

давайте трахаться почаще
кричал на площади илья
а люди шли не глядя мимо
но каждый думал а давай

* * *

олег запомнил имя оли
через четырнадцать недель
и днём и ночью повторяя
оксана люда ярослав

* * *

как только в фотоаппарате
совсем кончается заряд
так обязательно навстречу
бежит нудистка или лось

* * *

а если тонешь и лишь руки
твои остались над водой
тогда достаточно и пальца
чтоб напоследок всё сказать

* * *

он старым был больным евреем
но съел чудесный порошок
и в тот же миг предстал здоровым
антисемитом молодым

* * *

яйцо на пляже обгорело
живот и плечи и лицо
его прохладным майонезом
жена намазала и ест

* * *

илья старается скорее
уравновесить зло добром
увидел парни бьют мальчишку
красиво рядом станцевал

Когда сыны Израилевы были в пустыне, нашли человека, собиравшего дрова в день субботы; и привели его нашедшие его собирающим дрова [в день субботы] к Моисею и Аарону и ко всему обществу [сынов Израилевых]; и посадили его под стражу, потому что не было еще определено, что должно с ним сделать. И сказал Господь Моисею: должен умереть человек сей; пусть побьет его камнями все общество вне стана. И вывело его все общество вон из стана, и побили его камнями, и он умер, как повелел Господь Моисею.

(Четвертая книга Моисеева. Числа, глава 15)

«Говорит им Иисус: сколько у вас хлебов? Они же сказали: семь, и немного рыбок».

(от Матфея, глава 15)


«Привели к Нему глухого косноязычного и просили Его возложить на него руку. Иисус, отведя его в сторону от народа, вложил персты Свои в уши ему и, плюнув, коснулся языка его; и, воззрев на небо, вздохнул и сказал ему: «еффафа», то есть: отверзись. И тотчас отверзся у него слух и разрешились узы его языка, и стал говорить чисто.

(от Марка, глава 7)

Злобный пиротехник

Злобный пиротехник Валериан Венерин женился по большой любви. Его жена Женя была ласковая и очень молодая. Все свои пакеты и бумажные стаканы с адскими начинками Венерин хранил под супружеской кроватью — ему было невыразимо мило видеть и чувствовать, как раскрасневшаяся Женя взвизгивала и еще крепче впивала свои маленькие пальчики в четырехугольную его спину всякий раз, когда кровать начинала ходить и продавливаться.

Лека, злобный, когда же ты уберешь этот порох из-под кровати? — шептала маленькая Женя холодными как снег губами. Но мы-то знаем цену этому холоду, этим словам. Знали и пиротехник с женой. Извини, хомячок, я опять забыл, — бубнил Венерин, и в глазах его стояли слезы любви.


Анна, Агата, Рада

Анна, Агата и Рада, три сестры, дочери одних родителей, лежали под деревом. Только что они накупались до одури, наговорились непристойностей, полных любви и солнца, глядя друг на друга, так что солнце горело ярче, брызги летели выше и сильней шелестели деревья от смеха и девичьего мата, летевшего над рекой. Теперь, наконец-то одетые, с пунцовыми щеками и застывшими словами на языках, они лежали под деревом и думали о скором замужестве Анны, старшей из них.

Анна думала, что в первую ночь заставит мужа рвать на ней одежду и ловить, как женщину-оленя из отцовской книжки о лопарях. Анне было девятнадцать, груди Анны были с яблоко, разрезанное надвое, и руки Анны уже давно устали ласкать собственное тело.

Агата, младшая от Анны на год, любила свою старшую сестру сколько хватало сил. Когда Анна выйдет замуж, я отдамся папиному ординарцу и напьюсь, — улыбалась Агата и не верила своим мыслям. Она закрывала глаза и видела тусклый свет недавней бани, на пологе Анна еле живая, сама Агата едва ли живей, а Рады тогда с ними не было. Грудь у Агаты ласковая, с женскую ладонь, вдвое больше Анниной.

А Рада, в свои пятнадцать лет уже успевшая ощутить тяжесть мужского тела, думала: золотая Анна, чудесная Агата, вы не знаете мой секрет, — и гладила руками траву.


Беременная Оля

Когда Оля забеременела, радости, что воцарила в доме, хватило бы на всю Советскую республику. Все взялись над ней подшучивать, над ней и друг над другом, потому как каждый готовился кем-то стать после рождения нового родственника. Лето было жаркое, и Оля вовсе поселилась в купальне, взяв туда с собой только своего мужа, а все остальные таскали им туда ягоды и яблоки.

Олина мама тайно от всех ездила к каким-то старцам аж на Сысолу, чтобы те за Олю молились. А Олин муж, когда об этом узнал — хохотал, поправил очки, а потом принес револьвер и серьезно сказал Олиной маме: тетя Маша, расскажите мне, где живут эти контрреволюционеры? Олина мама охнула, сердито плюнула и сказала: ты, зятек, сам контрреволюционер и дурак. Иди-ка лучше сходи, отнеси Оленьке орехов, — и перекрестила тарелку с ними.


Уборная

Женская уборная, в этом-то вся и беда, издавна не давала покоя Вадику Вронскому. Как сам он нам говорил, он всегда хотел прокрасться туда, затаиться в одной из кабинок, ну а дальше — посмотрим.

Сам Вадик был умница, прекрасный и смелый человек, лишенный невыносимых пороков и сроду не знавший невнимания женщин. Он с первых же слов заразил нас этой идеей, и каждый из нас по разу да пересидел за тоненькой стенкой с писающей женщиной из наших сотрудниц, а потом мы смотрели на каждую из них с неодолимой страстью и нежностью — не ты ли это была?

Наши женщины, гордые и красивые, и даже сильные и волевые, представить себе не могли, какие мы подлецы.

Но Вадик себя обнаружил — его соседкой по кабинке оказалась Ильза, пшеничная королева с хуторов Латгалии, ходившая исключительно в гимнастерке, женщина двадцати семи лет, очень курящая, на длинных крепких ногах. Она погубила нашу затею, а вместе с ней и Вадика, зачинщика.

Такую женщину, считали мы, надо просто душить своей любовью и никак не меньше пяти-шести раз в сутки — тогда только она сможет наконец отвлечься от щемящих, сверлящих мыслей, забыть про собственные ноги и живот и сварить, к примеру, очень вкусный суп или приготовить белую колбасу по старинному рецепту.

Оправившись, Ильза скрипнула дверью на выходе, но передумала выходить, а осталась в уборной и закурила. Через несколько мгновений — здравствуйте! — она столкнулась с хитрющим Вадиком, который вылез из своего укрытия, — ну что ж! — все мы так рисковали!

Вадик рассказывал под наше честное благородное, как Ильза просто застонала от восхищения, выругалась по-латышски и сказала, что вот он — мужчина ее мечты, такого-то ей и надо, после чего метнулась с Вадиком в кабинку, где немедленно нагнулась и умерла уверенно и в два счета, а Вадик в момент Ильзиной смерти сделал ей предложение. И они были хорошей парой, господи, только не прогневайся — мы не плохие люди.

Естественно, Ильза потребовала от Вадика прекратить это безобразие; Вадик нас не выдал, но и с нас было уже достаточно женской уборной.

За свадебным столом пьяный Вадик пытался рассказать всему коллективу историю своего романа с Ильзой, но ему никто не поверил.


Паучьи ножки

Моя жена похожа на паука, да да — на сенокосца — паука довольно большого. У нее нет четырех пар ног, а только две руки и две ноги — но когда она начинает перебирать ими, такими тонкими, длиннющими и острыми на сгибах — сенокосец о восьми ногах представляется себе довольно живо.

Жена на то и жена — и мне очень часто приходится видеть ее раздетой: она ползает по кровати в темноте и в светлое время суток, то проползет надо мной, то по моей ноге, то ждет меня, сидя на подушке; она ползает по комнате по моей просьбе — шевелит своими паучьими ножками, поднимая заостренные коленки куда выше головы, проволочными руками проворно отталкивается от стен, шкафов и пола, поворачивает длинными ключицами, качает головой, вращает языком и глазами — а я смеюсь и бросаюсь ее целовать. Откуда же ты выполз, такой сенокосец! — вскрикиваю я.

А еще то ночью, то под утро, то среди бела дня, когда ей вдруг захотелось поспать, а меня не было поблизости, когда, к примеру, просидев за подобными рассказами в кухне, я наконец вхожу в нашу комнату, а утро мутно белеет на оконных карнизах, — я вижу моего сенокосца, искомкавшего все простыни и закинувшего каждую из своих ножек в отдельный угол кровати, и хватаю его за брюшко, и он моментально обвивает меня, крепко, хлест-нахлест, как ему вздумается, чего-то урчит, пускает пузыри, пытается поцеловать.

Мне смешно, сенокосец теплый и огромный, голова болит, одежда разбросана по комнате.

Мне повезло — для писателя-примитивиста иметь жену, похожую на паука-сенокосца — это лучше всех чудес, ожидающих его в жизни: любовь, и нежность, и доброта, паучьи ножки, лягушиные лапки, богомолы и кузнечики, шуршащие на обоях, яркая крапивница, внезапно ворвавшаяся в окно и вылетевшая через балкон, июньский жук, которого мы вытаскивали из стеклянного плена оконной рамы, пчела на арбузе, гусеница в подарок...

В чьем сердце нет места паукам-сенокосцам и золотистой гусеничке, сидящей на дачном столике в день первого приезда в это лето, — тот чудовищно ограничен, тот плохой человек, тот просто мерзавец; и пусть любовь навсегда покинет меня, если я заберу свои слова назад.


Типограф Максим

Типограф Максим всю жизнь мечтал плавать на индейской пироге и небольно расстреливать из лука смуглые женские попки. Но где же здесь всему этому взяться? Нередко Максим черпал полные пригоршни свинцового шрифта и кидал его в рабочих. Это все нервы, — говорили доктора и советовали ехать на отдых в Финляндию.


Старый Аркаша

Мы спросили у старого Аркаши — можно ли расшевелить мадемуазель так, что она забудет обо всем на свете? Этот Аркаша, казалось, жил еще при Екатерине.

Хе, хе, — говорит Аркаша, — хе, хе. Можна рашшывилить мамзелю так, что она забудет про все — и где мама, и где папа, и где стыд, и где юбочка. Можна рашшывилить мамзелю до того, что она гаркнет вам тридцать три матюгана и изогнется как чертова подруга.

Глаза его слезятся. Нос и уши покрыты волосами. Мы знаем, что Аркаша не станет нас обманывать.

Кот сидел на чисто вымытом полу, выставил заднюю ногу пистолетом и вылизывал ее, щуря глаза. Коту было не скучно и не весело, торопиться некуда, — «завтра, — думал он, — у вас, у людей, — будни, начнете опять решать арифметические задачи и писать диктант, а я, кот, праздников не праздновал, стихов не писал, с девочкой не целовался, — мне и завтра будет хорошо».

Ночью, за старой уборной, алюминиевой ложкой звеня,
Девочка, в платьице черном, чавкая, ела коня.
А рядом, в пальтишке кургузом, истрепанном, словно любовь,
Мальчонка жевал кукурузу осколками нижних зубов.
Собаки взасос целовались, кота изнасиловал кот.
Старушка надсадно плевалась - жуки залетали ей в рот.
Ночь, за старой уборной, слышалась грязная ругань:
Два мальчика, в платьицах черных, чавкая, ели друг друга...

Бывает всё так классно!
Так классно прямо всё!
И тут — бабах! — УЖАСНО,
УЖАСНО стало всё.

И — раз! — опять всё классно.
Прям классно-классно всё!
Бабах! — опять УЖАСНО!
УЖАСНО прямо всё.

Но знай — всё будет классно!
Пускай пока что всё
УЖАСНО-ПРЕУЖАСНО!
Но будет классно всё!

И точно — раз! — всё классно!
Так классно прямо всё!

Но знай — опять УЖАСНО,
УЖАСНО будет всё!